Entry tags:

жили-были трали-вали, персонажи

*
У меня была кассета Наутилуса — не «кассета с записями песен группы Наутилус Помпилиус», а кассета Наутилуса, как чемодан барахла, как чашка чая, как полон дом гостей. Это был какой-то сборник, хотя тот, кто мне его переписывал, утверждал, что это малоизвестный альбом «Родившийся в эту ночь». Слишком длинное название, чтобы влезть на узенький корешок кассеты — поэтому я просто вывела — Н-А-У-Т-И-Л-У-С — красным и синим фломастерами, через букву: красная-синяя, красная-синяя. Дальше стало лень, и «помпилиус» я дописывала карандашом.

У меня была кассета Наутилуса и раздолбанный плеер с расстроенным динамиком, который хрипел и превращал любую музыку в плоское моно, зато можно было слушать без наушников. Я купила его в подземном переходе на Киевской, в подарок, но в итоге оставила себе. Никогда не знаешь, какая вещь окажется твоей. Бросится в глаза с прилавка — и у тебя в кармане вдруг найдётся ровно столько денег. Это неспроста! Или прикинется идеальным подарком для — а выяснится, что идеальный обитатель твоего рюкзака.

У меня был чёрный рюкзак из свиной кожи, с заклёпками, тяжёлый даже если пустой, в нём жили кошелёк с щёткой для волос и плеер, который неожиданно оказался моим. Наоборот, кстати, тоже бывает — какая-нибудь вещь вроде твоя-твоя, а потом как начнёт сбегать постоянно, теряться, будто ты страшно ей надоел. Или проситься в подарок. Ощущение странное. Я так отдала какой-то тощей девочке свой свинцовый пацифик в метро. Вот прям так: увидела её, сняла пацифик и протянула ей. Кстати, бывает ещё одна грустная разновидность вещей: ненужные подарки. Когда вещь не твоя, но — подарки не передаривают. Даже если они просятся. Примета есть примета. Человек, сбежавший из дома, обязательно должен верить в приметы, потому что первое время у него не будет других попутчиков. Надеюсь, что мой пацифик не стал ненужным подарком и не закончил свою жизнь на гвоздике на стенке. Но я помню, что тощая девочка улыбнулась мне так, будто давно ждала этого момента. Так что мне, пожалуй, спокойно.

У меня была кассета Наутилуса и плеер, и лежали они в чёрном рюкзаке, по соседству с щёткой и кошельком. В кошельке почти ничего не было. В зубьях щётки запутались мои волосы. Пару лет спустя один мальчик мне предложит написать рассказ про волос, который застрял в железке у раздвижных дверей вагона — кто носит распущенные волосы, знает: какая-то сила вечно засасывает волос-другой в эту щель между железным наличником и стенкой. А я подумаю: как можно написать рассказ, где главный герой — волос? Но в тот момент я шла по улице и думала: можно ли написать рассказ про щётку, кошелёк и плеер с кассетой Наутилуса?

Живут они, значит, в тёмном-тёмном рюкзаке — и почти не видят дневного света, но точно знают, что самое интересное происходит там — при дневном свете. На крайняк — при электрическом. Иногда хозяйка рюкзака кого-нибудь одного достаёт наружу. По возвращении этот кто-нибудь рассказывает остальным истории про освещённый мир. Истории получаются скомканные, потому что рассмотреть мир как следует толком никому не удаётся. Меньше всего успевает увидеть кошелёк, потому что его постоянно держат с разверзтой пастью, а в таком положении видно разве что собственную верхнюю губу. Щётке тоже не очень везёт — ею ожесточённо машут туда-сюда и рвут волосы, поэтому у неё кружится голова и закладывает в ушах, и мир воспринимается размазанно и с помехами. Иногда в рюкзаке гостят книги, которые подолгу бывают снаружи, но они в массе своей — самовлюблённые дуры, способные разглагольствовать исключительно о собственном содержании. А потом однажды появляется плеер с кассетой Наутилуса. Кассета ничего особенно не может, кроме как петь голосом Бутусова, зато сам плеер знает кучу всякого интересного про наружнюю жизнь.

— да, определённо, можно написать рассказ. Так я думала, бредя по улице мимо киосков, где продавали кучу разных вещей, которые грудились в ожидании хозяев. Среди них не было ни одной моей вещи. Моими были только рюкзак, щётка, кошелёк и плеер с кассетой. Довольно легкомысленный набор для человека, который только что сбежал из дома. Я шла и думала о том, что для побегов необходимо держать под кроватью тревожный чемоданчик — чтобы ни в чём не нуждаться хотя бы первое время путешествия. Потому что когда ты вдруг понимаешь: побег немыслим, но побег необходим, — важно взять чемоданчик и бежать без оглядки, а не метаться в поисках нужных вещей. Но я никогда так раньше не делала. Только всё собиралась. И вот — собралась. Я не знала, куда идти, где ночевать и вообще как жить дальше, но я была сделана из книжек и фильмов, из Пеппи ДлинныйЧулок и Красной Шапочки, я напевала себе под нос: «Если ты такой ленивый, если ты такой пугливый, сиди дома не гуляй!» Нет, нет, я не ленивая и не пугливая, нет-нет-нет, говорила я себе, нет-нет-нет.

*
Это был очень странный район. Я всё ждала какого-нибудь знака, чтобы понять, куда дальше идти. Ведь оно как должно быть? Сбегает человек из дома — и с ним сразу, как он из подъезда выходит, начинает что-нибудь приключаться. Какие-нибудь чудеса и встречи. Когда бежишь не куда-то, а просто бежишь, — как бы отдаёшься невидимой воле мироздания, ждёшь мудрого руководства извне, потому что ты сделан из книг и фильмов и песен, а там лирический герой никогда не ходит вот так — тупо и бессобытийно, квартал за кварталом, ни встреч ни чудес, асфальт и дома. Но я надеялась, что дело в районе. И я шла, жанрово рефлексируя: а хватятся ли меня? Ну хоть кто-нибудь? Дома задумаются — ну в лучшем случае дня через четыре. Друзья? Когда не было мобильных телефонов, люди вообще были сильно спокойнее — не дозвонились так не дозвонились, нет дома так нет (хотя, казалось бы). Да, чувиха, — думала я, — вот такая у тебя идиотская одинокая судьба, никто не вспомнит. Кажется, что ты ещё кому-то нужна, а если как следует копнуть, то и никому. Между прочим, ничего удивительного. Сид Вишез в семнадцать лет — а? Джим Моррисон в семнадцать лет — а? А ты? А ты даже не настолько эрудирована, чтобы навскидку выдать хотя бы десяток имён — кто в семнадцать лет был уже ого-го. Впрочем, не обязательно вспоминать — мы с тобой и так в курсе, что их дофига — этих ого-го. Что они против тебя — и всегда будут против, хоть двадцать пять тебе, хоть сорок два. У них что-то получилось. Как минимум — красиво сбежать из дома. Наверняка они все когда-то сбегали из дома, все эти люди-ого-го. Но, может быть, из некоторых получились в итоге настоящие взрослые кретины. А из тебя пока — ничего. Но это ничего — лучше, чем настоящие взрослые кретины. Наверное. — Я шла по улице, и мне очень хотелось в это верить. Я шла и шла, а время никуда не шло. Ползло еле-еле, как бы старательно я его ни убивала. Оно и понятно: события начинаются вечером, Москва так устроена. В первой половине дня она повествовательна, нет открытых контекстов, чтобы в них вписаться. Даже Арбат, на котором я по юношеской впечатлительности чувствовала себя в гуще событий, просто прогуливаясь туда-сюда и не прибиваясь к играющим и бухающим и тусующимся, — первую половину дня был неинтересным суетливым местом. Может, и не был — изнутри и снаружи жизнь течёт совсем по-разному, а я была снаружи. Это знали щётка и кошелёк и плеер в моём рюкзаке, и я тоже это знала, но у щётки и кошелька и плеера был собственный контекст — жизнь внутри рюкзака, а у меня теперь не было никаких контекстов. Разумно ли было — сбегать из дома, не заручившись контекстами, в которых ты будешь заведомо уместна? И разумно ли теперь поминутно сомневаться в своём решении, когда оно уже принято?

*
Я увидела телефон-автомат и подумала: оно.
Прямо под ним спала собака. Я побаивалась бездомных собак, но других телефонов в округе не было видно, так что я аккуратно встала рядом и сняла трубку. Собака подняла морду. Я сказала ей «здрасьте», как настоящая Красная Шапочка. Она моргнула и положила морду обратно на лапы.

Можно набрать первый попавшийся номер и сказать «алё», — подумала я. А дальше — что-нибудь вдруг. Но скорее всего, конечно, бросят трубку, либо — что ещё вероятнее — я испугаюсь первой и скажу «ой-извините». Поэтому лучше позвонить кому-нибудь знакомому. Хотя это нечестно — сбегая из дома, как бы начинаешь новую жизнь, в которой нет ничего и никого старого. С другой стороны, ведь я сбежала из дома, а не из прежней жизни. Не так уж плохо она ко мне относилась, эта моя прежняя жизнь, чтобы от неё бежать, вооружившись щёткой, пустым кошельком и Наутилусом. Я полезла в кошелёк за жетончиком — и уронила его на собаку. Она снова подняла морду, но не залаяла, как я боялась, а понюхала жетончик и, разочарованно вильнув хвостом, отошла в сторону, где снова улеглась.

Телефонная трубка пахла чем-то странным — я на всякий случай даже задержала дыхание, набирая номер. Начались длинные гудки. Я прижалась лбом к стеклу и вдруг почувствовала себя взрослой: у меня настоящая жизненная драма, у меня последняя надежда и последний жетончик. Я не похожа на умильного ребёнка или на беззаботную студентку, я просто взрослый человек с грустным лицом в будке с трубкой в руке. За взрослость я приняла понимание, что больше не чувствую себя главной героиней увлекательного фильма, как в детстве, и что не будет мне через полчаса ни кульминации, ни хэппиэнда. Мимо меня шли люди, которые меня не замечали — и это не было удивительно, как раньше. Я слилась с пейзажем. С телефонной будкой. С невидимой волей мироздания.

И тогда он сказал «алё». Я сказала: может, увидимся? А то я гуляю тут, и что-то не придумаю, куда пойти. Он сказал: приходи в гости.

*
Наше знакомство началось в ДК «Меридиан», куда я ходила на какие-то протестантские проповеди. Тоже разновидность побега из дома. Единственное ценное, что я оттуда вынесла, — это знакомство с Леднёвым, который ходил туда по дури сродни моей.

В «Меридиане» учили доёбываться до прохожих. А учили так: и повернитесь к тому, кто сидит рядом с вами, и задайте ему главный вопрос: вы верите в Бога? А тот, кто сидит рядом, должен ответить: нет, не верю. А вы должны его бодро и уверенно подвести к мысли, что надо прийти к нам в церковь, даже если он не верит. Вот и весь обряд. Отдельно меня озадачивал тот момент, что если клиент отвечает «верю», то надо было всё равно тащить его в церковь. Но я не удосужилась кого-нибудь расспросить, зачем.

В общем, от публики требовалось разбиться на пары и сымитировать разговор с недоверчивым прохожим. Публика реагировала неохотно. Публика в середине девяностых с готовностью сбивалась в тематические стаи, но на действия как-то не особо раскручивалась. Поэтому, думается мне, чумаки-кашпировские и были так популярны — садишься перед экраном или приезжаешь в какой-нибудь ДК, на жопу плюхаешься — и всё, расслабься, сейчас твою беду руками разведут. От проповедника на сцене, как мне казалось, ждали того же самого — люди приходили получать благодать и индульгенцию, а не участвовать. Некоторые вообще спали на проповедях — приходили ради терапевтического эффекта присутствия «в доме, где говорят о Боге». Так что проповедник на сцене бегал туда-сюда, прыгал напару с переводчиком и размахивал руками: «Поймите же, если вы не будете делать этого сейчас, вы не будете этого делать и на улицах! А это очень важно, потому что Весть Должны Услышать Все! Начните с вашего соседа сбоку, не бойтесь, Господь вам поможет!»

*
Моим «соседом сбоку» оказался долговязый чувак в чёрной водолазке. Он повернулся ко мне и с плохо скрываемой мукой спросил: «Вы верите в бога?» А я с глупой улыбкой ответила: «Нет, а что?» Он сказал: «Да ничего, так просто спрашиваю». Мы заржали. К нам повернулась тётечка с переднего сидения, учительского вида, и осуждающе сверкнула очками. Затем она отвернулась к своей соседке — такой же очкастой тётечке, — и, зачем-то глядя в тетрадочку, произнесла невыносимо длинное: «Здравствуйте. Извините, пожалуйста, за беспокойство. Если у вас есть минутка, вы не будете возражать, если я обращусь к вам с несложным вопросом?»

Мой сосед напустил на себя серьёзный вид и сделал вторую попытку: «Скажите, вы верите в Бога?» Я не менее серьёзно ответила: «Не-а». Он серьёзно продолжил: «Я чувствую себя идиотом». Я хотела сказать: «И выглядишь соответствующе,» — потому что чувак был Скелет в Чорном, с плохой кожей, длинным носом и неровно обстриженными волосами. В «Меридиан» ходили в основном тётки разных мастей и возрастов, а если попадался кто мужского пола — так обязательно либо шизофреничного вида юнош, либо лысеющий дядечко формата «приличный мужчина ищет надёжную жену». На фоне прочих Леднёв был ещё ничего. Хотя бы ржал и говорил что думает — а когда вокруг все кондово серьёзные, это как-то располагает. «Давай наоборот,» — предложил он, и мне понравился переход на «ты» — выканье между ровесниками младше средних лет мне казалось фальшивым.

Я спросила: «Скажите, вы верите в Бога?»
Он ответил: «Не верю.»
Я сказала: «Тогда у меня к вам предложение.»
Он вкрадчиво спросил: «Вы хотите купить мою душу?»
Я хрюкнула, но решила довести маразм до конца: «Что вы, я о другом. Не хотите посетить пару семинаров в ДК «Меридиан», где рассказывают о Боге?»
Он ответил: «Давай, почему бы нет».
Я удивилась: «Так надо же усложнять задачу, а не упрощать её».
Он спросил: «Зачем? Я вообще не собираюсь этим заниматься. А ты?»

Я тоже не собиралась. У моего христианства был кризис воцерковлённости: в православной церкви все были вдупель серьёзные, благостненькие и злые, в протестантской — улыбчивые и общительные, но такие же вдупель серьёзные. Однако религиозность в то время казалась мне естественным состоянием сознания, поэтому я упрямо искала какую-нибудь церковь, где почувствую, что — оно. Церковь не нашлась, зато нашёлся Леднёв. Мы стали после проповедей ездить по прямой до Шаболовки, где он жил, а дальше он провожал меня до дома — через Конный и Павла Андреева. По дороге мы всё время ржали, хотя временами задвигали какие-нибудь серьёзные телеги — ну, потому что знакомство в церкви, в некотором роде, обязывает. А месяца через полтора после знакомства мы оба бросили ходить в «Меридиан», и общение свелось к редким, но длинным телефонным разговорам.

*
Спустя где-то год, впервые оказавшись у него в гостях, я вдруг поняла, что наши разговоры всегда были про какие-то отвлечённые вещи, ничего личного. Я понятия не имела, к кому пришла и что это за человек. Машинально припомнила пару-тройку историй про маньяков, но когда стоишь в чужой квартире, куда пришла добровольно, и дверь за тобой уже заперли, стрематься как-то глупо. Поэтому я смело улыбнулась и заявила, что соскучилась.

Леднёв, которого я фиг знает сколько не видела, оброс и выглядел непривычно обаятельно. На нём была бессменная чёрная водолазка и джинсы. Я ещё подумала: зачем это? Нормальные люди не носят дома джинсы, неужто для меня вырядился? А вслух спросила: «Ты куда-то собираешься? Я невовремя?» — он ответил, что ждал меня, и выдал мне клетчатые тапки на жёсткой подошве.

Стены на кухне были выложены чёрной плиткой. В углу спала собака — очень похожая на ту, что спала под будкой. «Оно,» — подумала я. Пахло варёной колбасой. Полстола занимало блюдо с бутербродами. Леднёв сказал: «Угощайся». Я застеснялась, потому что решила, что он это из жалости, поймав мой голодный взгляд. Мне всё время хотелось есть, и я всё время этого смущалась. Поэтому и тут сказала, что не голодна, лучше бы чаю. Он налил мне чаю, я залезла на табуретку с ногами, обняла чашку и притихла. Дом вокруг был чужим, и я обострённо это чувствовала — временность всего окружающего применительно к себе — тапки придётся снять, стены придётся покинуть; время, которое я здесь могу провести, ограничено правилами приличия — и оно истекает. Это не мой дом, и у меня нету дома. Что такое дом? Стены и собственные тапки? Возможность вернуться в любой момент? Выходит, чердаки и подъезды для арбатских хиппов — дом?

«Расскажи, как ты живёшь,» — попросила я. «Я шла к тебе и как раз думала, что ничего о тебе не знаю. Например, это ты придумал положить на стену чёрный кафель? И веришь ли ты в Бога?» Леднёв заржал, почесал затылок и сказал: «Давай лучше ты. Расскажи о себе что-нибудь».

Мне бы хотелось начать рассказ о себе словами:

Мы с сестрой родились на маяке в Шотландии, в пятницу, когда была гроза. Нашей матерью была 95-летняя старуха, про которую и тогда-то мало что было известно. Вскоре после того она умерла, и нас воспитывали чужие люди, всей рыбацкой деревней. Когда нам было по 4 года, моя сестра пропала, будто провалилась сквозь землю, и не было даже слухов и предположений о том, что с ней случилось.

— короче, мне хотелось наврать что-нибудь до усрачки романтичное, чтобы собеседник онемел и не захотел меня, такую оригинальную, никуда отпускать. Мне было интуитивно понятно, что если зацепить человека как следует, ему станет трудно без тебя обходиться — и ты получишь возможность возвращаться к нему, когда пожелаешь. Как домой. А чем мне было цеплять, кроме вымышленных историй? Моя актуальная биография на тот момент была полна проблем, которые необходимо было решать — если рассказать правду, собеседник, чего доброго, подумает, будто я жду от него помощи. И даже если я этой помощи и впрямь страсть как хотела, — разве можно ждать чего-то, ничего не предлагая взамен, кроме индульгенции? А мне предложить было нечего. Поэтому я произнесла: «Всё началось очень давно,» — и замолчала. Леднёв не перебивал. Бутерброд оказался ужасно вкусным — я не заметила, как взяла его и стала есть. Я сжевала его в неловкой тишине, а потом добавила: «...ну и с тех пор всё стало как-то запущенно». Леднёв заржал. За окном начало темнеть. На кухне вкусно пахло. Я достала плеер с «Наутилусом» и включила, чтобы тишина перестала давить.

*
Мы смотрели на звёзды за окном.
— Забавно, — сказал он, — вот люди, вроде бы, разные, а про звёзды никто не скажет: «Подумаешь, звёзды». Звёзды — это для всех одинаково красиво и далеко. Я думаю, что людям раньше легко было верить в Бога, потому что они чаще смотрели на небо. Небо — объединяет.
Я взяла ещё один бутерброд.
— Некоторые не думают, что звёзды далеко. Они думают, что звёзды — маленькие.
— А некоторые — что весь мир у них на ладони. Эти обычно считают, что они и есть — Бог.
— Ты их за это презираешь?
— Нет, зачем. Если они что-нибудь умеют создавать этими своими руками, то они действительно, в некотором смысле, Бог. Если человек создан по образу и подобию, значит, он — может творить. Ну — создавать что-нибудь из ничего. Те же фигурки из глины.
— Я ничего не умею, — призналась я.
— Мне кажется, — сказал он, — что главное — это набраться опыта и впечатлений, а дальше оно как-то само.
— Что «само»?
— Не знаю. Само попрёт, — сказал Леднёв и задумался. — Надо больше с людьми общаться.
— Это актуально, — усмехнулась я, — мне надо найти, где я ближайшее время буду ночевать, — и поспешила добавить: — Это не намёк!
Леднёв снова заржал.
— У меня сейчас неудобно, — сказал он, — но я знаю одно место. Там бывает много людей. Правда, посетители ДК «Меридиан», скорее всего, их бы не одобрили. Тебя это не смущает?
— Меня это радует!
— Тогда подожди здесь, я только позвоню.

*
Он ушёл звонить в комнату, а я сидела на кухне и думала: блин, блин, во что я ввязываюсь? Что это за люди? Как они меня примут? Что он им скажет? Может, лучше схватить рюкзак и тайком свалить, пока он не видит? — Тут я поймала себя на том, что сижу, вперившись взглядом в камень, украшавший цветочный горшок на подоконнике. Камень молчал. Тёмное стекло окна отражало мой нахмуренный лоб. По ту сторону белело полнолуние. Наутилус доигрывал «Князя тишины». И горе мне, если впал я в безмолвие или уставился на лик луны! «Оно,» — подумала я и встала. Леднёв вернулся. Я сказала: «Знаешь, мне пора». Он засмеялся: «Испугалась, что ли? Не бойся. Не понравится — просто не будешь там задерживаться. А так просто съездим в гости. Поехали?» А чего мне было терять? Поехали.

*
Плеер с Наутилусом я забыла у Леднёва, а когда вспомнила, сказала: пусть он у тебя побудет. Иногда, чтобы сохранить с кем-нибудь связь, надо оставить ему что-нто своё. Тогда вещь не перестаёт принадлежать тебе, а становится как бы не только твоей. И бесхитростно связывает обоих владельцев.

Таким образом в моём рюкзаке остались только кошелёк и щётка. Наверное, они жутко завидовали плееру. И зря, потому что щётка сперва поселилась на чужой ванной полочке, где ежедневно видела кучу разных людей, а потом пустилась в путешествие по всей обширной квартире, и каждый раз, как её кто-нибудь видел, ей очень радовались и принимались чесать ею всякие волосы — светлые, тёмные, мужские, женские, кудрявые и прямые, — полная антисанитария, но вряд ли щётку это волновало. А кошелёк я подарила длинноволосой девушке Вербе — он удачно подходил к её сумке, а я всё равно носила деньги в карманах.

В первый же день моего побега из дома Леднёв привёл меня в гости к Жене Турецкому.

*

*

*

glafirum когда-то тоже. Кто найдёт секрет сходства — тому, например, пирожок. Хотя дело, конечно, не в пирожке.