*
Мы с Сашей маялись и решили написать про сладкое. Сладкое — почти всегда про детство. Я где-то вычитала, что если панически хочется сладкого, значит, не хватает овеществлённой безусловной любви. Типа, метафора материнского молока. В моём детстве любовь продавали в голубых конических банках, и называлась она «Линолак». Молока у мамы не было. Сейчас, когда я вижу сладкое, я поглощаю его жадно и бездумно, почти не чувствуя вкуса, и в дешёвый чёрный чай всегда кладу четыре ложки сахара. Не знаю, есть ли тут связь.

У меня пять историй. Ни одной морали. Зато четыре песенки в настроение. Если слушать, то тихо-тихо, чтоб не разбудить.

История первая. (саундтрек)

Мне исполнялось три года. Пришли всякие родственники, потому что детей знакомых у меня не было, и давай есть, а мама делала большие глаза и говорила: на десерт будет торт! Я не знала, что такое десерт и что такое торт, но сразу поняла, что это очень круто. Я не доставала до стола, если сидеть на диване, поэтому меня передавали с рук на руки. Многих родственников я тогда, кажется, впервые осознала как таковых. Например, Тётьвалю. Про неё всегда говорили «Валя Морозова», хотя она была единственная Валя в семье. Из-за фамилии я её побаивалась: а ну как заморозит. Поэтому, когда папа посадил меня к ней на колени, я расплакалась — в том духе, что хочу сперва торт! А потом, хотела я сказать, можно и морозить, но как же я замёрзну, не повидав торт? Все решили тогда, что я просто капризничаю. Короче, торт оказался такой белой штукой на тарелке, почему-то с лебедями. Его сложным макаром заказывали в специальном месте, о чём мама всем с гордостью рассказывала, а все слушали и выражали восторг. Его торжественно принесли на смену салатам и что там ещё было. Я помню только торт. Лебеди были из безе и казались мне огромными. Я радостно протянула к одному из них руку и тут увидела, что дедушка, сидящий напротив, корчит рожу и смотрит мне в рот. Кажется, еда уже в то время была для меня темой интимной, потому что я помню, как меня это нервировало. Но дед не понимал, а я не умела об этом сказать, поэтому он пялился дальше. Ещё и рот тоже открыл, типа, из эмпатии что ли. Подумав, я отправила лебедя в рот и отгрызла кусок. Лебедь был так себе, сладенький, не особо вкусный, но прикольно хрустел. А дедушка заорал зачем-то: «ААААА! ОНА ОТКУСИЛА ЕМУ ГОЛОВУ!!!» Идиот. Впрочем, если бы не заорал, может, я бы не запомнила тот день рожденья. Очень мне неловко было, потому что вслед за дедом все остальные тоже уставились мне в рот с умилёнными лицами. С тех пор я знаю, что самая большая иллюзия взрослых — это что дети ничего не понимают и не запоминают.

*
История вторая. (саундтрек)

Да — самого торта мне, кстати, не досталось. Родители читали много умных книжек по воспитанию детей. Типа Спока. В одной из умных книжек было сказано, что если сладкого детям не давать, то зубы типа будут крепче. И мне не давали. До пяти лет. Я не сильно страдала, потому что не знала, чего лишена. А на лебедях из безе я даже не акцентировалась тогда как на еде, скорее как на приколе. Короче, однажды — мне уже исполнилось четыре — мы гуляли с папой, и он рассказывал мне про аппараты с газировкой и киоски. Киоски были — «Союзпечать», «Табак», «Квас» и «Мороженое». Меня больше всего интересовал «Союзпечать», но папу вдруг припёрло нарушить табу: он сделал загадочное лицо и купил мне «Эскимо». Я попробовала и расплакалась от обиды, что папа кормит меня чудовищной горькой холодной дрянью. Папа жутко испугался и быстро сожрал мороженое сам. Мне потом ещё казалось, что большей гадости, чем мороженое, не существует. И шоколад долго есть не могла. Потом научилась всё-таки — из тех же соображений, почему подростки начинают курить и пить пиво: как это остальным вкусно, а мне гадость?

*
История третья. (саундтрек)

Когда я узнала, что такое конфеты, у меня пробудилась к ним нездоровая любовь. Я была способна сожрать любое количество, поэтому за мной надо было следить. К сожалению, родители это просекли не сразу. Однажды я научилась дотягиваться до шкафчика на кухне — и обнаружила, что там хранятся леденцы в вазочке. Я обрадовалась и тут же отправила парочку леденцов за щёку. Мама увидела, как я что-то ем, и сказала: открой рот. Я честно открыла. Она сделала каменное лицо и ушла в комнату. А я за ней бежала с открытым ртом, потому что думала, что она не разглядела и не поняла. А она от меня убегала, демонстрируя таким образом, как я сейчас понимаю, своё недовольство по поводу взятой без спросу конфеты. Наверное, в умных книжках про такие ситуации ничего не писали.

*
История четвёртая. (саундтрека нет. здесь должен быть запах старой мебели, пыли, дыма, накипи в чайнике, рассохшихся досок)

Была ещё бабушка Шура, чей предок изобрёл огнетушитель. Она жила в деревянном двухэтажном доме, откуда уже тогда все остальные жильцы выселились. Ей было под 90 лет, и она курила как паровоз. Когда ей было 97, родственники решили, что негоже старой женщине жить одной, и перевезли её в дом престарелых. Она там умерла от скуки через полгода. У неё всегда был к чаю зефир в шоколаде. Я много лет отождествляла бабу Шуру с зефиром — и до сих пор её вспоминаю, когда кто-нибудь приносит к чаю какой-нибудь "Шармэль". Иногда мне кажется, что такая память в чём-то даже круче, чем заупокойные свечки.

*
История пятая. (саундтрек)

Мне было лет одиннадцать, и у нас в то время совсем не было денег. Всё время ещё есть хотелось. Мы как-то шли по улице, и мама вдруг решила: отчего бы не купить на последние деньги мороженое? И купила — не помню, как оно называлось, такой брикетик между двумя вафлями. Мы шли по улице, ели его по очереди и чувствовали себя немножко сумасшедшими и счастливыми. А потом я поскользнулась и упала, и уронила мороженое в лужу. Там больше половины оставалось. Мама молча помогла мне встать, а дальше мы шли и обе плакали.